Всемирный день писателя глазами писателей

3 марта отмечается Всемирный день писателя. Вот 10 цитат, которые помогут заглянуть в писательскую душу

Текст: ГодЛитературы.РФ

3 марта у писателей профессиональный праздник — как их не поздравить! Поздравляем, конечно, — и предлагаем прочитать, что сами писатели думали (и думают) о своем призвании.

К слову, праздник отмечается с 1986 года — именно тогда, на 48-м конгрессе Международного PEN-центра, его участники учредили "Всемирный день писателя". Изначально он "предназначался" не исключительно писателям, а задумывался как день защиты всех пишущих людей от цензуры.

Из книги "Пиьсма молодому романисту" (пер. с исп. Натальи Богомоловой)

Литературой надо заниматься постоянно, она заполняет собой всю жизнь, а вовсе не только те часы, когда человек сидит и пишет; она подчиняет себе все прочие дела, потому что литературный труд пожирает саму жизнь писателя, подобно огромному солитеру, поселившемуся в человеческом теле.

Думаю, только тот, кто отдает себя литературе, как отдают себя религии, твердо решив посвятить ей все время, всю энергию, все силы, только тот способен стать настоящим писателем и создать произведение, которое его прославит.

В записи Н.А. Пушешникова (из книги)

Я всю жизнь испытываю муки Тантала. Всю жизнь страдаю оттого, что не могу выразить того, что хочется... как сказать обо всей этой красоте, как передать эти краски, за этим жёлтым лесом дубы, их цвет, от которого изменяется окраска неба... Какая мука наше писательское ремесло... А какая мука найти звук, мелодию рассказа — звук, который определяет всё последующее!

Из книги "Мысли о литературе" (пер с яп. Валерия Гривнина)

Поскольку писатель не может надеяться, что жизнь его будет спокойной и мирной, он должен полагаться лишь на жизненные силы, деньги, философское отношение к жизни (быть способным вести неустроенную жизнь). Нужно твердо помнить, что, как это ни неожиданно, спокойная жизнь и писательство — понятия, как правило, несовместимые. И тем, кто стремится к мирной жизни, лучше не становиться писателем. Нужно помнить, что писатель, о котором можно сказать, что он ведет сравнительно мирную жизнь, — это писатель, биография которого в деталях просто неизвестна.

Из книги Константина Паустовского "Время больших ожиданий"

Я беру пустяк: анекдот, базарный рассказ – и делаю из него вещь, от которой сам не могу оторваться. Она играет. Она круглая, как морской голыш. Она держится сцеплением отдельных частиц. И сила этого сцепления такова, что ее не разобьет даже молния. Его будут читать, этот рассказ. И будут помнить. <...> Не моя, конечно, заслуга, что неведомо как в меня, сына мелкого маклера, вселился демон или ангел искусства, называйте как хотите. И я подчиняюсь ему, как раб, как вьючный мул. Я продал ему свою душу и должен писать наилучшим образом. В этом мое счастье или мой крест. Кажется, все-таки крест. Но отберите его у меня — и вместе с ним изо всех моих жил, из моего сердца схлынет вся кровь, и я буду стоить не больше, чем изжеванный окурок.

Из интервью проекту "Писательская куня"

Писательство в России – занятие престижное. Писателя в смысле статуса можно сравнить, пожалуй, с высшим чиновничеством. Поэтому все высшие чиновники стараются писать. Сегодня не иметь изданной книги почти так же неприлично, как не завести визитной карточки.

Из книги "Капитан ушел обедать, верховодит матросня (Дневник последних лет жизни)" (пер. с англ. Олега Озерова)

У вас есть кот? Или кошки? Они спят, знаете ли. Могут дрыхнуть всего по 2% часов в сутки и выглядеть после этого восхитительно. Потому что знают, что для волнения нет причин. Следующая кормежка. Прикончить какую-нибудь пузатую мелочь.

Когда меня разрывает на части, я смотрю на своих кошек. У меня их 9. Просто наблюдаю, как одна из них спит или дремлет, и расслабляюсь. Писательство — это тоже моя кошка. Она позволяет смотреть правде в глаза. Умиротворяет. По крайней мере, на какое-то время.

Из книги "Романтический эгоист" (Пер. с фр. Марии Зониной)

Между 1935 и 1957 годами, то есть в течение последних двадцати лет своей жизни, Валери Ларбо (французский писатель. - Прим. ГЛ) произносил только одну фразу: “Доброй ночи, подлунный мир”. В ноябре 1935-го, после инсульта, случившегося на улице Кардинала Лемуана, его разбил паралич. Сидя в своем кресле, он неустанно повторял редким посетителям: “Доброй ночи, подлунный мир”. <...>

Есть у меня некоторые соображения по этому поводу. Я думаю, что Ларбо был симулянтом. В действительности же он просто не мог сказать ничего более интересного. Он писал замечательные стихи, удивительные романы о молодых женщинах, о Риме, о любви и миллиардерах, он путешествовал, а потом притомился, устал и решил посидеть дома. И вовсе он не заговаривался. Просто-напросто фраза “Доброй ночи, подлунный мир” казалась ему финальной, подводящей итог всему — жизни, смерти, красоте мира, птицам, цветам и лесам, сексу, деньгам, течению времени, радостям и боли, всему тому, что когда-нибудь у нас отнимут. Мне кажется, Валери Ларбо прошел идеальный писательский путь: надо всю свою жизнь марать бумагу в поисках одной-единственной фразы, а с той минуты, когда она будет найдена, уже ничего больше не произносить (как Николсон в “Сиянии”). “Доброй ночи, подлунный мир” — это не лучшая фраза недели, а лучшая фраза жизни.

Из письма Леониду Адрееву от 1908 года

Думаю, что писать надо, во-первых, только тогда, когда мысль, которую хочется выразить, так неотвязчива, что она до тех пор, пока, как умеешь, не выразишь ее, не отстанет от тебя. Всякие же другие побуждения для писательства, тщеславные и, главное, отвратительные денежные, хотя и присоединяющиеся к главному, потребности выражения, только могут мешать искренности и достоинству писания. Этого надобно очень бояться.

Второе, что часто встречается и чем, мне кажется, часто грешны особенно нынешние современные писатели (все декадентство на этом стоит), – желание быть особенным, оригинальным, удивить, поразить читателя. Это еще вреднее тех побочных соображений, о которых я говорил в первой. Это исключает простоту. А простота – необходимое условие прекрасного. Простое и безыскусственное может быть нехорошо, но непростое и искусственное не может быть хорошо.

Из письма Б. Н. Стругацкого брату от 7 сентября 1978 года

Я (да и ты, конечно) знаю множество писателей, которые согласились СОЗНАТЕЛЬНО, НАМЕРЕННО снизить свой возможный уровень до требований момента – все они – конченые люди. Им больше не подняться. Потому что страшно. Потому что трудно. Потому что на низком уровне уютно и удобно, как в старом грязном халате. Я такой судьбы не хочу ни себе, ни тебе. Я с ужасом думаю о тех временах, когда Стругацкие начнут писать свои вещи левой ногой, кое-как, морщиться от них, как от гнилого яйца, и, морщась, говорить друг другу: «А! Сойдет и так. Зато – сумма прописью…» Будто нет других путей добывать суммы прописью…

Из книги "Казанова" (Пер. с нем. Полины Бернштейн)

Никогда не ощущает этот игрок громадной ответственности истинного художника, не ощущает под чувственной теплотой мира темной нелюдимой барщины в рудниках труда. Он ничего не знает о пугающем наслаждении начинаний и трагическом, подобном вечной жажде, стремлении к завершениям; ему неведомо молчаливо повелительное, вечно неудовлетворенное стремление форм к земному воплощению и идей - к свободному сферическому парению. Он ничего не знает о бессонных ночах, о днях, проведенных в угрюмой рабской шлифовке слова, пока наконец смысл ясно и радужно не засверкает в линзе языка, не знает о многообразной и все же невидимой, о неоцененной, подчас лишь по прошествии веков получающей признание работе поэта, не знает о его героическом отречении от теплоты и шири бытия.